6+

За достойное образование

Читайте материалы по реформе РАН...

Портал о развитии благотворительного и гражданского движения
/ Главная / Смерти нет

Архиепископ Антоний Сурожский



"Апостол любви"



О вынужденной эмиграции и создании православной общины



«Здесь что-то есть, или кто-то есть»



Перекличка



Перекличка


Вся жизнь митрополита Антония Сурожского пронизана мыслью о его встрече с Богом.

Ею он щедро делился с окружающими.

Его беседы о Боге и вере слушали по BBC тысячи людей со всего света.

Для многих он стал открытием в жизни, духовным отцом, другом и любящим наставником.

4 фильма, "Апостол Любви" об архиепископе Антонии Сурожском,

автор  Н.Матвеева. 

 

."Как бы низко мы ни пали, ниже нас распростерты  объятия Христа"

 Митрополит Антоний Сурожский.

см фильм "Апостол любви" об Антонии Сурожском - автор и  режиссер В.Матвеева.

..._________________________________________________

«Жизнь мне представлялась как жестокие джунгли, где можно выжить, только  если быть  кремнево-жестким, бесчувственным и способным себя защищать когтями и клыками. Но было чувство, что есть, что делать – защищаться, нападать.

Я тогда был участником одной русской организации, молодежной, национальной, страстно русской  и, в один из дней великого поста мой руководитель начал собирать нас, мальчиков, сказав, что вот приглашен священник, который будет с нами проводить духовные беседы.

Вы, наверное, думаете, что он меня обратил?.Напрасно вы так думаете.

То, что он говорил о Христе, о Евангелии, о христианстве, меня так взорвало

сладостью. слащавостью, что я после этой беседы… поехал домой в решимости, что я должен проверить: правда это или нет и, что если Это правда, то я покончу и с Богом, и со Христом, и с Евангелием. и с церковью и с христианством.

Я попросил маму дать мне свое Евангелие. Так как я ничего доброго от этого не ожидал, я стал считать главы каждого из четырех  Евангелия и выбрал, конечно, самое короткое.

Фото: Антоний Сурожский в молодости.

 

И вот тут  со мной случилось нечто, что можно  назвать  просто  началом длительного, окончательного  сумасшествия. Между началом первой главы  и началом третьей, мне стало совершенно ясно. что вот по ту сторону стола стоит живой Христос.

Я ничего не слышал. не видел, никаких  запахов не чуял, поэтому это не было галлюцинация, это было внутренняя какая- то  уверенность, если хотите, зрение духовными очами.

Я помню, я тогда откинулся на стуле, где я сидел и подумал: если Христос живой передо мной, тогда, как мы знаем, что он был распят чуть ли не две тысячи лет тому назад иудеями, значит, все. что о нем говорится – правда.

                "Помню брошенный храм под Москвою"  (Ирина Ратушинская)

 

Помню брошенный храм под Москвою:
Двери настежь, и купол разбит.
И, дитя заслоняя рукою,
Богородица тихо скорбит —

Что у мальчика ножки босые,
А опять впереди холода,
Что так страшно по снегу России —
Навсегда — неизвестно куда —

Отпускать тёмноглазое чадо,

Чтоб и в этом народе — распять…
— Не бросайте каменья, на надо!
Неужели опять и опять —

За любовь, за спасенье и чудо,
За открытый безтрепетный взгляд —
Здесь найдётся российский Иуда,
Повторится российский Пилат?

А у нас, у вошедших, — ни крика,
Ни дыхания — горло свело:
По её материнскому лику
Процарапаны битым стеклом

Матерщины корявые буквы!
И младенец глядит, как в расстрел:
— Ожидайте, Я скоро приду к вам!
В вашем северном декабре

Обожжёт Мне лицо, но кровавый
Русский путь Я пройду до конца,
Но спрошу вас — из силы и славы:
Что вы сделали с домом Отца?

И стоим перед Ним изваянно,
По подобию сотворены,
И стучит нам в виски, окаянным,
Ощущение общей вины.

Сколько нам — на крестах и на плахах —
Сквозь пожар материнских тревог —
Очищать от позора и праха
В нас поруганный образ Его?

Сколько нам отмывать эту землю
От насилья и ото лжи?
Внемлешь, Господи? Если внемлешь,
Дай нам силы, чтоб ей служить.

 

<12 октября 1983>,
ЖХ 38513-4 Малая зона


                        Ощущение огня.

            " Кто видел брата своего, тот видел Бога своего "

«Каждый из нас  - икона Христова, Божией Матери. Может быть, несовершенная, может быть оскверненная, но икона. И к каждому из нас мы должны относиться, как к святыни.

И вот когда мы все укрепимся через это познание, через этот опыт, мы можем выйти в мир, для того, чтобы говорить людям о том, что они Богом любимы.

Это наша проповедь. Мы будем встречать людей, которые нам скажут: а что у меня общего с Богом? Ко мне подощел молодой офицер  России и сказал мне: что у меня обего с Богом, чтобы я в Него верил?

Я его спросил: а вы во что-нибудь хоть верите?

- Я верю в человека!

Я говорю: это у вас общее с Богом!

«Всем помочь невозможно, Оставь время для  себя. . Бог как -  нибудь доделает..», Антоний Сурожский.

____________________________________________________________

Какие легенды рассказывались.

Владыка жил в гостинице. И там сначала  крестился шофер, который его возил, потом крестилась дежурная по этажу. а потом главный администратор.

Убедить человека, дать ему уловить реальность царства Божия, можно только тем, чтобы оно просияло через тебя.

Протоиерей Николай Ведерников.

Обратись к Богу, как к другу, со своей нуждой, и побудь с ним в молчании.

Большое значение молчанию.

Значение встречи.

Через все его беседы, проповеди и общение с людьми проходит  мысль о встрече

Встречи человека с Богом и

Встречи человека с человеком.

Найти время встретиться с Богом.

                         Огромное значение  молчанию.

Побудь с ним в молчании.

Быть в молчании в присутствии Божиим  – это и есть подлинная молитва.

 в молчании Божиим  в присутствии  с Богом

 

                      «Мы – чужие в чужом мире и свои между собой».

«…У нас здесь, в эмиграции, было одно громадное преимущество над тем, как жилось на Родине. Мы были выкинуты вон, мы были  каждый из нас – одиноким, мы были чужим для всякого человека вокруг нас.

И, в результате,  мы познали две вещи: во- первых, то, что всякий русский православный человек мне родной.

Такой же родной, как отец, мать, сестра, брат,  самый близкий друг. Он – мой.

Я помню, как  я мальчиком  ехал в метро или шел по улице и слышал русскую речь и душа оживала.

И, как все взрослые относились к детям и дети  к взрослым, как к своим. Это было одно. И в результате, когда мы начали создавать что бы то ни было  , то это на том основании, что мы – чужие в чужом мире и свои между собой.

А другое, что мы обнаружили, что мне кажется,  неописуемо важно, что у меня  никогда из жизни не выпало, это я познал позже, когда повзрослел, это то, что Бог, который до революции, если так можно  выразиться,  жил  вельможей в громадных храмах, был Господом, оказывается, таким не был. Что Он  был одним из нас, что Он был такой же беженец, как мы, что Ему негде было голову преклонить.

Что мы, при нашей бедноте, создавали храмы, размером вот с эту комнату и что этот храм был для Него убежищем, Он в мире был чужой, Его выгнали, а какие - то люди, десятки людей, пять – шесть человек иногда, созидали такое место, куда Он мог прийти и сказать: я здесь дома.

Эти люди меня любят и мне предоставят дом, кров. И они вокруг меня, такие же бедные как я.

А мы сознавали, что Он беднее нас. Что как бы низко мы пали, по бедноте физической, по  отчаянию душевному,  по растерянности, как бы низко мы пали, ниже нас простерты объятия Христа. Вот две вещи, которые для нас были решающими.  То есть, во всяком случае, для меня и для многих мальчиков и девочек моего поколения. Что у нас не было никакого дома. От Родины нам пришлось уйти, но Родина отказалась от нас декретом Сталина, который нас лишил даже правом  называться русскими, мы были ничем. И Бог стал тоже ничем, в том же смысле.

И поэтому это нас связала друг с другом.

Когда мы русского человека встречали или слышали на улице, мы оживали и когда мы приходили в церковь. Как бы она была отчаянно бедна, там нас было человек сорок, мне тогда было 17 лет. Один епископ и священники. Жили они в коридоре, который разделили маленькими простенками. Ели то, что прихожане оставляли у дверей храма в картонке, после того, как они сами поели.

Иконостас был фанерный, иконы – бумажные, но как один пастух в Румынии между двумя войнами, ходил и говорил: Радуйтесь! До сих пор сосуды были золотые, а попы были деревянные. Теперь приходит время, когда попы будут золотые, а сосуды деревянные. И это мы пережили. Я пережил.

 

«Для эмигрантов вообще духовенство было очень близко к народу. .Близость, дружба всегда существовали.

Простота и прямота в отношениях - Это было  абсолютно естественно и ничем нас, выросших в эмиграции, не удивляло, потому что это было принято.

Владыка ведь это обычный человек, который ходит в подряснике, открывает тебе дверь, приносит тебе чашку чая: Сядь и поговорим».

 

«Я настаивал здесь из года в год на том, что стать священником это не честь и преимущество, это служение.

То есть, ты делаешься слугой, а не начальником или главарем. Христос яснооб этом говорит, что, если вы хотите быть первым, будьте всем слугой. Я среди вас как служащий. Поэтому, если вы хотите уподобиться Христу в его служении, то вы должны  действительно считать, что вы  на дне и что вы будете делать все, если можно так сказать, всю грязную работу. То есть,  вы не будете в чести, вы будете заботиться о грехах, о несчастьях, о бедноте, о горе и так далее.  На этом уровне. И служить.

И это относится в значительной мере не только к священнику, но и к епископу. У нас сдвиг получился в течение столетий, епископы и священники заняли высокое положение в иерархии. Тогда как на самом деле, как отец Софроний не раз сказал «церковь -  это пирамида вверх дном». То есть, тот, который является епископом или священником, должен на самом дне быть и на нем строится этажами как- бы -  церковь.  И мы, в какой- то мере потеряли сознание народа Божия. То есть, мирян не как людей  не  священного сана, а  как   тела христова. Как сказано у апостола Павла «Вы царственное священство». Вы «народ избранный».  А для чего избранный? Не потому, что мы такие замечательные, а потому что  мы Ему поверили, и Он нам доверил спасение мира».

 

Русская церковь никогда ересь не проповедовала.

Где Он есть – там царство Небесное, там вся полнота жизни.

 

«И, может быть, из-за того, что у него была настоящая любовь к своей Родине, он был одинаково щедр и открыт

ко всем другим национальностям и народам.»

 

 

                             «Мне было 8-9 лет и я не умел жить», БУДУЩИЙ МИТРОПОЛИТ.

Роуэн Вильямс, Архиепископ  Кентерберийский:  Впервые я услышал о владыке Антонии, когда я еще учился в школе в 60-е годы. Он много выступал по радио и телевидению с беседами о молитве. Он был одним из первых, встретившихся на моем пути людей, который говорил о молитве такими простыми и глубокими словами, что мне самому захотелось молиться. Позднее, когда я уже  был студентом, я часто присутствовал на его литургиях, много раз слышал его проповеди. В те годы, я думаю, он был чрезвычайно важным  свидетелем христианства не только в православной церкви, но и вообще христианства в Англии. Он был подобен апостолу, который разговаривая с тобой, смотрел тебе прямо в глаза,  и ты знал, что он всецело с тобой, что в тебя переливается его любовь к Богу. И это простота всегда была  для меня знаком его величия. В нем не было никакого тщеславия, никаких защитных уловок. Он весь был для тебя. Да,я  всегда чувствовал, что он был именно тем человеком, который сделал Бога желанной реальностью и для меня и для множества других.

 «Пароход философов» - покидал Россию цвет русской мысли.

«Что может быть прекраснее  жизни верующего врача? Ты можешь воплотить в своей деятельности все Евангелие, все уважение твое к людям, все целомудрие, на которую ты способен,  всю любовь, которая  постепенно  может потом вырасти, всю твою веру в человека, а не только в Бога».

 

Профессор Лондонского университета:

Мое первое впечатление о владыке Антонии: я никогда раньше не оказывался в присутствии человека, который бы обладал такой серьезностью, мудростью и пониманием; так полон интуитивного знания и благородства,  и в тоже время, так насыщен благосклонностью, огромным опытом жизни и не менее  огромным багажом эрудиции». 

«…Если даже они будут меня поливать кипятком, я все равно буду их любить».

Мы должны жить так, что, если бы Евангелия были бы утеряны, их можно было бы написать заново».

Для очень многих людей, встреча с ним стала встречей с Богом.

Монашество – это отсечение прошлой жизни.

Суть:

«Многие мне говорили: пришедши к вам в Храм, мы просто пришли домой, что тут что-то такое, родное. Это они переживали: и в порядке богослужения, и в порядке обстановка храма и в порядке взаимных отношений  прихожан, причем не воображайте, что наши прихожане ангелы, они бывают очень и очень трудными».

 

«То, что люди пережили, приходя в Храм, я это выражу словами одного безбожника.

«Здесь что-то есть, или кто-то есть».

Я помню, как пришел один человек, безбожник, который старался прийти после службы  для того чтобы какую-то посылку передать одной прихожанке. Но ему не посчастливилось, служба еще шла. И он сел на скамейку в глубине церкви, и просто стал ждать с каким-то нетерпением, когда же все это кончится.

Как один наш не очень благочестивый прихожанин, который все тянулся в кабак, когда жена его тянула в церковь, говорил: Анночка, пойдем же домой, они никогда не кончат своих поповских парадов.

Так вот, он чувствовал: вот идет какой-то поповский парад.

А потом он вдруг почувствовал, что нет, что тут есть что-то. Он мне потом это объяснял, что у него было чувство, что «в храме что-то такое есть».

Он мне говорит, что «ну,  я сначала предполагал, что это мерцание свечей на меня так действует, одурманивающее  влияние ладана, церковные заунывные мелодии или  может быть даже просто  коллективная истерика молящихся.

И я  решил проверить, можно мне приходить сюда, когда никого нет. И он стал приходить. И он говорит: я не знаю, не понимаю, у меня то же самое чувство какого-то присутствия. Что же это такое?

Я говорю: это Бог.

 - Но Бога же нет.

- Ну, если нет Бога, значит, вы должны сами найти объяснение.

Он стал приходить. Потом говорит: знаете что. Я думаю, что вы правы, что это должно быть Бог. Но в таком случае, что мне до этого Бога.

Если Он просто живет здесь, и вы к Нему приходите и молитесь. Мне нужен Бог, который что- нибудь надо мной сотворил.

Я говорю: ну что ж. Приходите, посмотрите, может Он что-нибудь да и сделает. Я его не уговаривал приходить.

Через некоторое время он пришел и говорит: знаете что, я следил за вашими прихожанами.

Когда они помолятся и, особенно, причастятся, они становятся другими людьми. У них лица меняются, глаза иные. И все в них меняется. И мне нужно, чтобы какая –то сила меня переменила. Приготовьте  меня к крещению.

 

«При англиканской конфирмации, я должна была подойти к епископу и стать перед ним на колени. И он возложил свои руки на меня.

А в православии наоборот: он, мой епископ, встал передо мной на колени, и мне подумалось, что это настолько похоже на Христа.

Это был замечательный момент.

Джиллиан Кроу, журналист.

 

Здесь говорят о Боге, а не о церковной политике ( продолжение)

Кадр из фильма.

Антоний Сурожский В.Матвеевой:

- Помолитесь  обо мне.

- Я всегда молюсь о вас!

- Помолитесь обо мне, чтобы я человеком стал».

 

«Для христианина смерть не конец. Это распахивающиеся  двери в вечность».

ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО МИТРОПОЛИТА АНТОНИЯ СУРОЖСКОГО 
ЕПИСКОПУ ПОДОЛЬСКОМУ ИЛАРИОНУ (АЛФЕЕВУ)


Дорогой владыка Иларион, с чувством глубокой скорби начинаю это письмо. Неужели ты не понимаешь и не чувствуешь, что, давая всенародную огласку трагедии, которая разыгралась в Сурожской епархии со времени твоего прибытия в Англию, ты не только расшатываешь стройную (до твоего приезда) жизнь епархии, но подрываешь многолетний труд, положенный другими, и всенародно позоришь имя Русской Церкви во всей Европе и Америке? А картина, которую ты даешь, большей частью не соответствует действительности. И сколько озлобления и мстительности может непредубежденный читатель прочесть в твоих личных нападках на владыку Василия и других!

Ты пишешь, что я сам просил Патриарха отрядить тебя в Сурожскую епархию. Сначала речь шла о твоем назначении исследователем при Кембриджском университете. Позже митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл сказал, что он тебя в помощь мне не отпустит иначе как в сане епископа. Я на это согласился с готовностью, ожидая в твоем лице чуткого, понятливого сотрудника. В этом я ошибся: я ожидал одного человека, а прибыл другой. В самый первый день твоего приезда ты мне сказал глубоко смутившую меня фразу: "Когда на меня возложили руки при хиротонии, я почувствовал, что я теперь архиерей и ЧТО У МЕНЯ ВЛАСТЬ". Это меня ужаснуло, так как я всю жизнь верил, что мы призваны СЛУЖИТЬ, а не властвовать. Я обратил на это твое внимание, но, видно, безуспешно: с самых первых дней твоего пребывания в нашей среде ты своим авторитарным обращением настолько восстановил против себя все лондонское духовенство, что у меня попросили разрешения устроить встречу между нами, на которой они могли бы высказать тебе свои переживания.

Эта встреча благого результата не имела, ты не сумел "услышать" крик раненых душ и только вынес вражду против тех, кто с искренностью и правдивостью говорил тебе правду. То же самое случилось и тогда, когда другая группа духовенства (владыка Анатолий, опытный и правдивый архиепископ, протоиереи Сергий Гаккель и Михаил Фортунатто) встретилась с тобой и высказала свои недоумения, к которым я прибавил и свои критические замечания. Ответить нам ты отказался. Смущение, связанное с тобой, стало шириться и "темнеть". Ты начал, пользуясь всеми встречами с прихожанами, собирать вокруг себя почитателей и сторонников, все больше разделяя приход на "своих" и "иных". Я попросил тебя посещать провинциальные приходы, что ты и сделал очень успешно, однако и в них после твоих посещений началось разделение на "своих" и "чужих" не только среди мирян, но и среди духовенства.

Впервые после пятидесяти трех лет моего служения в Великобритании и Ирландии начало рождаться взаимное отчуждение. Ты начал ставить священникам на вид, что даже после многих лет служения они не удостоились церковных наград. (Я на самом деле в награды не верю, считая, что служить Богу и людям - самая большая честь, которая может выпасть на долю человека, и отмечал крестом лишь многолетнее служение и саном протоиерея многолетние труды.) Также ты обращал внимание священников на незначительность их "зарплаты" и на то, что некоторые из них совмещают служение Богу и людям с мирской работой, ввиду того что приходы в провинции немногочисленны и пастырское окормление верующих не может заполнить "рабочий день". Я сам несколько лет совмещал пастырское служение с работой врача в Париже. Денежная тема, как и тема о награждениях, стала играть роль, которую она раньше не играла. (Сам ты потребовал 40 тыс. фунтов.)

А теперь я хочу перейти на основную тему и сказать несколько слов о самой Сурожской епархии, являющейся "наследницей различных течений в истории современной Русской Церкви". До революции во всех столицах были посольские храмы, после революции их не стало, но зародились молитвенные центры либо в оставшихся часовнях и храмах (как в Париже), либо в домовых церквах. Они обслуживались духовенством, которое уже жило за границей, либо новоприбывшими изгнанниками.Их отличала крайняя беднота и пламенная русская православная вера в Бога и Родину. Поколение моих родителей и мое поколение познали Бога "по-новому": до революции Бог пребывал "во славе" в церквах и соборах, здесь же Бог открылся нам как Изгнанник, преследуемый на нашей Родине и "не имущий, где главу преклонити". В Нем мы с изумлением познали Бога-Изгнанника, Который все понимает, "ниже Которого никто не может быть унижен". В предельной бедноте домов и храмов Он жил среди нас, Он был нашей надеждой и силой, утешением и вдохновением. И из этих глубин прозвучал голос Бердяева, говорящий нам, что мы не побежденное стадо, но что Бог нас избрал, чтобы мы в немощи нашей принесли православие всему миру. И мы по-новому увидели и себя, и земли нашего изгнания. Мы нашли призвание в том, в чем раньше было неизбывное горе. И мы стали свидетелями православия и возлюбили нашу бедноту, которая открывала нам доступ к самым обездоленным.

Много лет спустя я встретил Патриарха Алексия I, будучи только что рукоположенным во епископы, он мне дал поручение: строить Церковь, которая была бы православной до самых своих глубин, чисто русской духовной и богословской традиции и была бы открыта всем, кто ищет Бога или Его еще не ищет, какова бы ни была их национальность и язык. В то же время и лондонский приход созрел для осуществления этого призвания. Умножились смешанные браки, дети стали менее свободно говорить по-русски. Мы тогда открыли школу, где преподавался русский язык и все предметы, которые связаны с русской культурой и православием. Мы обнаружили, что русская стихия дремлет даже в душах детей, для которых русский язык уже не был языком их мысли и речи. Когда мы стали учить детей русским песням, одна девочка подошла ко мне и сказала: "У меня всегда было чувство, что что-то в моей душе спит, с тех пор как мы начали петь песни на русские мотивы, случилось, будто чья-то рука коснулась дремлющих струн моего сердца, и оно все запело". Но смешанные браки числом увеличились, все больше мужей и жен уже не были русскими по происхождению (за все годы мы совершали браки на восьми языках). Тогда русскоговорящие члены прихода решили вводить в богослужения английский язык (до этого я в частном порядке для небольших групп детей и молодежи периодически служил по-немецки, по-французски и по-английски). Так вырос многоязычный, многонациональный приход чисто русской традиции. И когда мне митрополит Крутицкий Николай (Ярушевич) предложил перейти на служение в Америку, я ответил, что для твердого установления многоязычного многонационального русского православия в Англии мне нужно еще тридцать лет.

Эти годы прошли, и ты, владыка, мог бы полностью включиться в работу, охватив и огромный наплыв новых русских эмигрантов. Но ты стал разделять одних от других, тогда как при прекрасном знании языков ты мог бы стать "всем для всех". Я тебя просил не вносить ничего нового в епархию, пока ты не впитаешь ту жизнь, которой она жива, но ты решил вести "свою" работу по-своему. На замечание одного священника о том, что ты меняешь нашу практику, ты ответил: "Он поступает по-своему, я - по-своему".

Такое строительство было возможно лишь при ПОЛНОЙ ВЗАИМНОЙ ОТКРЫТОСТИ всех членов прихода и епархии. Эта открытость требовала с самого начала готовность прислушиваться друг ко другу независимо от иерархического положения, ибо воля и истина могут открыться только через готовность слушать и слышать другого, кто бы он ни был. Этого ты не сумел принять. На критику ты отозвался негодованием, чувством унижения и обиды и отреагировал враждебным отношением к тем, кто не только имел право говорить с тобой без обиняков, но считал это своим долгом перед тобой и перед общиной, Церковью все высказывать без прикрас. Только на началах такой открытости надеялся я построить общину, состоящую из ответственных людей, не боящихся высказываться на все темы жизни. На этих началах мы строили приходские советы, приходские собрания, собрания священников, съезды епархии, архиерейские совещания, одним словом, все встречи, на которых каждый мог бы все сказать, что он думает, в уверенности, что будет услышан. Такой подход исключает всякую авторитарность ("с епископом не спорят"). Такой подход требует глубокого принятия другого не как иного, а как друга, как частицу Тела Христова.

После короткого времени твоего пребывания в нашей среде, когда взаимные отношения стали слишком натянуты, я решил созвать все духовенство на встречу, на которой каждый смог бы все высказать и на которой я сам вдумчивым обсуждением проблем смог бы водворить мир и открыть путь к открытости и крестному принятию друг друга. Я сознательно тебя на эту встречу не пригласил, чтобы все могло быть высказано и объяснено, чтобы открылся путь, быть может, тернистый, но такой путь, по которому мы пошли бы, "взяв крест" и с готовностью собой пожертвовать ради тебя и друг друга. Увы! Кто-то дал тебе знать об этом собрании. Ты на него прибыл, разразился часовым докладом и погубил возможное единство. И сделал ты это, даже не снесясь со мной. Собрание стало стычкой, еще резче отделившим тебя и "твоих" от "других" и перепутавшим все в сознании многих, так как мирное обсуждение твоего положения и той бури, которая грянула в связи с твоим приездом, стало невозможным. До этого еще твои сторонники начали "наводнять епархию полемической литературой, вербуя и священников и мирян в твой лагерь", при активном и вредном участии твоей матери (которая за все месяцы пребывания в Лондоне ни разу не подошла ко мне даже поздороваться). Весь упор такого собрания в том, чтобы верующие - ответственные православные - воссоздали то единомыслие и единодушие, которое было пошатнулось. Этому ты не дал сбыться, а только углубил разделение, радуясь, что "многие" стали на твою сторону, не понимая, что речь не о победе одних над другими, а в воссоздании того единства, которое существовало в течение 33 лет до твоего приезда. Мы создавали с трудом и верой ответственную, зрелую общину. За этот труд мы должны взяться заново. Ты оказался причиной (не только поводом) к разрыву. Мне пришлось после нашего разговора втроем (с тобой, владыкой Василием и мной) попросить тебя подать Святейшему прошение о переводе тебя на другую кафедру или должность. (Письмо, посланное тобой Патриарху, ты не счел нужным мне показать, я об этом и не просил, доверяя тебе.)

А теперь, не довольствуясь той смутой, которую ты произвел в сложной, но единой созревающей епархии, ты и твои сторонники решили вынести всю эту тьму в среду иноязычных недоброжелателей, только ожидающих повода затопить грязью нашу многострадальную Русскую Церковь. Епархия "в становлении" (в ней собрались различные национальности Христа ради, как в древней Церкви, кладущей начало будущей Православной Церкви Западной Европы, живущей верой и кровью мучеников Церкви Русской) будет воспринята как распадающаяся община, которая не устояла и забыла свое призвание.

В твоих публичных выступлениях меня прежде всего поразило непонимание встревоженности ответственных деятелей епархии. Владыка Василий, например, ждал твоего приезда, как и все мы, с открытым сердцем, надеждой на сотрудничество и с надеждой на будущее. Ты напрасно усмотрел у него недоброжелательность. Однако он вернулся из России после участия в твоей хиротонии в смущении. Ходили слухи о том, что, как только я уйду на покой, именно ты будешь назначен митрополитом Сурожским без году неделю после того, как стал епископом, самым младшим архиереем Русской Церкви. Это шло против всех наших ожиданий и было несовместимо с правилом об избрании архиерея епархией и принятием его Патриархией. Мы все ожидали, что на мое место вступит владыка Василий, и были удивлены тем, что такое решение принято Москвой без единого слова, обращенного к нам. Ты сам по приезде сообщил мне ту же новость якобы со слов митрополита Кирилла, взявшего с тебя слово, что ты мне об этом ничего не расскажешь. Ты не счел возможным этого скрыть от меня как от своего духовника. Но когда в силу распространившихся слухов я поставил напрямик вопрос владыке Кириллу, то он мне ответил, что это ложь, что ничего подобного он тебе не говорил... Как избежать смущения?

Известие это, конечно, потрясло многих, усмотревших в нем то, что ты называешь "вмешательством Москвы". Причем не Патриарха, а именно ОВЦС, являющимся всего лишь административной инстанцией, а не иерархическим началом, которым может быть только Патриарх.

В действиях владыки Василия ты усмотрел вражду по отношению к себе, тогда как на самом деле его реакция соответствует нашим чувствам на подобное самоуправство.

Так же как владыка Василий и я, отреагировали и выборные члены епархиального и епископского советов, но без той личной злобы, которую ты усматриваешь во всяком проявлении неодобрения. Для тебя они стали врагами, тогда как на самом деле они являются хранителями строя епархии, защищающими нас от управления ОВЦС, которому многие русские не доверяют из-за сложных отношений, существовавших и, быть может, до сих пор еще существующих между Церковью и государством.

Мы в свое время предоставили Патриарху набросок возможного Устава, соответствующего и Вселенским канонам, и Постановлениям Собора 1917-1918 гг., и, что немаловажно, законам Великобритании. Патриархия на нашу повторную просьбу рассмотреть и принять этот Устав (если нужно с небольшими поправками) ни словом не отозвалась. Мы предполагали безмолвное согласие, имея в виду слова, сказанные мне покойным Патриархом Алексием I: "Мы этот Устав в данное время принять не можем, но живите по нему". Согласие, а не холодное отвержение без обсуждения. Но мы горько ошиблись: видимо, в твоем лице ОВЦС хочет безраздельно управлять всей русской диаспорой.

В течение десятилетий было невозможно пригласить кого-либо из России в нашу епархию из-за недоверия, которое внушали нам некоторые деятели, посещавшие нас из далекой, любимой, но все еще несвободной Родины. Этим объясняется то, что у нас нет достаточного числа русских молодых священников. В этом также играют роль и стесненные денежные обстоятельства (много лет мы не хотели получать какую бы то ни было помощь из России, чтобы деньги не стали кандалами на наших руках и ногах, а главное, на нашей совести и свободе).

Все сейчас меняется, и кое-что можно было бы и пересмотреть. Но, во всяком случае, выбор священника должен быть, безусловно, за нами. Если бы ты приехал к нам священником и после нескольких лет осел бы окончательно и был бы нами принят, то не было бы теперешних проблем.

Я не стану возвращаться к вопросу о том, как архиепископ Анатолий был принужден уйти на покой для того, чтобы уступить тебе свое место. Об этом я писал отдельно.

Дорогой владыка, пожалей Русскую Церковь и вели своим сторонникам прекратить подрывную деятельность. Замолчим все, станем молить Бога о его мире и положим благое начало дальнейшему строительству Сурожской епархии и твоей новой деятельности на благо Русской Церкви вне приделов Великобритании и Ирландии. Да будет Христос посреди нас!

_______________

Кадр из фильма "Ностальгия" реж. А.Тарковский.

 

 

.

 

 

 

 

 
 

            

 

 

 

Как митрополит  Антоний  провожал человека в последний путь и как это важно
 
 
"Я был младшим хирургом в полевом госпитале и молодой солдат умирал. Он был в моем отделении, я его посещал больше днем, а в какой-то вечер я подошел, взглянул на него,  и мне стало ясно, что он уже не жилец на этом свете.
 
И я ему сказал: ну, как ты себя чувствуешь? Он на меня взглянул так глубоко, спокойно и он мне сказал: я сегодня ночью умру. Я ему говорю: да. Сегодня ты умрешь. Тебе страшно?
 
- Умирать мне не страшно. Но мне так жалко, что я за собой оставляю жену и детей, и мать. Еще мне страшно, что я умру совершенно один. Умирал бы я дома и жена и дети и мать и соседи были бы как то при мне. А здесь никого нет.
 
Я говорю: нет, неправда, я с тобой посижу. Мне говорит:
 
-Ты не можешь посидеть целую ночь со мной!
 
Я говорю: нет, отлично могу.
 
Он подумал и говорит: знаешь что? Если даже ты будешь здесь сидеть, пока мы разговариваем, я буду сознавать твое присутствие.
 
А в какой - то момент я тебя потеряю и уйду в это страшное одиночество в момент, когда страшнее всего умирать.
 
- Нет, я говорю, не так.
 
Я с тобой рядом сяду. Сначала мы будем разговаривать. Ты мне будешь рассказывать о своей деревне, дашь мне адрес своей жены, я ей напишу, когда ты умрешь. Если случится,  навещу после войны. А потом ты начнешь слабеть. И у тебя не будет уже возможности говорить. Но ты сможешь на меня смотреть. И вот к тому времени я тебя за руку возьму.
 
Ты сначала будешь открывать глаза,  и видеть меня. Потом закроешь глаза и уже меня видеть не сможешь. Уже не будет сил открывать их. Но ты будешь чувствовать  мою руку в твоей  руке, или твою руку в моей. Постепенно ты будешь удалятся, и я это буду чувствовать и периодически пожимать твою руку, чтобы ты чувствовал, что я  не ушел, что я – здесь.
 
И в какой  - то момент, ты уже на этот пожим руку ответить не сможешь, потому что тебя уже здесь не будет. Твоя рука меня отпустит, я буду знать, что ты скончался. Но ты будешь знать, что до последней минуты ты не был один".
___________________________________________________________
 
ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО МИТРОПОЛИТА АНТОНИЯ СУРОЖСКОГО  ЕПИСКОПУ ПОДОЛЬСКОМУ ИЛАРИОНУ (АЛФЕЕВУ)
 
Дорогой владыка Иларион, с чувством глубокой скорби начинаю это письмо. Неужели ты не понимаешь и не чувствуешь, что, давая всенародную огласку трагедии, которая разыгралась в Сурожской епархии со времени твоего прибытия в Англию, ты не только расшатываешь стройную (до твоего приезда) жизнь епархии, но подрываешь многолетний труд, положенный другими, и всенародно позоришь имя Русской Церкви во всей Европе и Америке? А картина, которую ты даешь, большей частью не соответствует действительности. И сколько озлобления и мстительности может непредубежденный читатель прочесть в твоих личных нападках на владыку Василия и других!
 
Ты пишешь, что я сам просил Патриарха отрядить тебя в Сурожскую епархию. Сначала речь шла о твоем назначении исследователем при Кембриджском университете. Позже митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл сказал, что он тебя в помощь мне не отпустит иначе как в сане епископа. Я на это согласился с готовностью, ожидая в твоем лице чуткого, понятливого сотрудника. В этом я ошибся: я ожидал одного человека, а прибыл другой. В самый первый день твоего приезда ты мне сказал глубоко смутившую меня фразу: "Когда на меня возложили руки при хиротонии, я почувствовал, что я теперь архиерей и ЧТО У МЕНЯ ВЛАСТЬ". Это меня ужаснуло, так как я всю жизнь верил, что мы призваны СЛУЖИТЬ, а не властвовать. Я обратил на это твое внимание, но, видно, безуспешно: с самых первых дней твоего пребывания в нашей среде ты своим авторитарным обращением настолько восстановил против себя все лондонское духовенство, что у меня попросили разрешения устроить встречу между нами, на которой они могли бы высказать тебе свои переживания.
 
Эта встреча благого результата не имела, ты не сумел "услышать" крик раненых душ и только вынес вражду против тех, кто с искренностью и правдивостью говорил тебе правду. То же самое случилось и тогда, когда другая группа духовенства (владыка Анатолий, опытный и правдивый архиепископ, протоиереи Сергий Гаккель и Михаил Фортунатто) встретилась с тобой и высказала свои недоумения, к которым я прибавил и свои критические замечания. Ответить нам ты отказался. Смущение, связанное с тобой, стало шириться и "темнеть". Ты начал, пользуясь всеми встречами с прихожанами, собирать вокруг себя почитателей и сторонников, все больше разделяя приход на "своих" и "иных". Я попросил тебя посещать провинциальные приходы, что ты и сделал очень успешно, однако и в них после твоих посещений началось разделение на "своих" и "чужих" не только среди мирян, но и среди духовенства.
 
Впервые после пятидесяти трех лет моего служения в Великобритании и Ирландии начало рождаться взаимное отчуждение. Ты начал ставить священникам на вид, что даже после многих лет служения они не удостоились церковных наград. (Я на самом деле в награды не верю, считая, что служить Богу и людям - самая большая честь, которая может выпасть на долю человека, и отмечал крестом лишь многолетнее служение и саном протоиерея многолетние труды.) Также ты обращал внимание священников на незначительность их "зарплаты" и на то, что некоторые из них совмещают служение Богу и людям с мирской работой, ввиду того что приходы в провинции немногочисленны и пастырское окормление верующих не может заполнить "рабочий день". Я сам несколько лет совмещал пастырское служение с работой врача в Париже. Денежная тема, как и тема о награждениях, стала играть роль, которую она раньше не играла. (Сам ты потребовал 40 тыс. фунтов.)
 
А теперь я хочу перейти на основную тему и сказать несколько слов о самой Сурожской епархии, являющейся "наследницей различных течений в истории современной Русской Церкви". До революции во всех столицах были посольские храмы, после революции их не стало, но зародились молитвенные центры либо в оставшихся часовнях и храмах (как в Париже), либо в домовых церквах. Они обслуживались духовенством, которое уже жило за границей, либо новоприбывшими изгнанниками. Их отличала крайняя беднота и пламенная русская православная вера в Бога и Родину. Поколение моих родителей и мое поколение познали Бога "по-новому": до революции Бог пребывал "во славе" в церквах и соборах, здесь же Бог открылся нам как Изгнанник, преследуемый на нашей Родине и "не имущий, где главу преклонити". В Нем мы с изумлением познали Бога-Изгнанника, Который все понимает, "ниже Которого никто не может быть унижен". В предельной бедноте домов и храмов Он жил среди нас, Он был нашей надеждой и силой, утешением и вдохновением. И из этих глубин прозвучал голос Бердяева, говорящий нам, что мы не побежденное стадо, но что Бог нас избрал, чтобы мы в немощи нашей принесли православие всему миру. И мы по-новому увидели и себя, и земли нашего изгнания. Мы нашли призвание в том, в чем раньше было неизбывное горе. И мы стали свидетелями православия и возлюбили нашу бедноту, которая открывала нам доступ к самым обездоленным.
 
Много лет спустя я встретил Патриарха Алексия I, будучи только что рукоположенным во епископы, он мне дал поручение: строить Церковь, которая была бы православной до самых своих глубин, чисто русской духовной и богословской традиции и была бы открыта всем, кто ищет Бога или Его еще не ищет, какова бы ни была их национальность и язык. В то же время и лондонский приход созрел для осуществления этого призвания. Умножились смешанные браки, дети стали менее свободно говорить по-русски. Мы тогда открыли школу, где преподавался русский язык и все предметы, которые связаны с русской культурой и православием. Мы обнаружили, что русская стихия дремлет даже в душах детей, для которых русский язык уже не был языком их мысли и речи. Когда мы стали учить детей русским песням, одна девочка подошла ко мне и сказала: "У меня всегда было чувство, что что-то в моей душе спит, с тех пор как мы начали петь песни на русские мотивы, случилось, будто чья-то рука коснулась дремлющих струн моего сердца, и оно все запело". Но смешанные браки числом увеличились, все больше мужей и жен уже не были русскими по происхождению (за все годы мы совершали браки на восьми языках). Тогда русскоговорящие члены прихода решили вводить в богослужения английский язык (до этого я в частном порядке для небольших групп детей и молодежи периодически служил по-немецки, по-французски и по-английски). Так вырос многоязычный, многонациональный приход чисто русской традиции. И когда мне митрополит Крутицкий Николай (Ярушевич) предложил перейти на служение в Америку, я ответил, что для твердого установления многоязычного многонационального русского православия в Англии мне нужно еще тридцать лет.
 
Эти годы прошли, и ты, владыка, мог бы полностью включиться в работу, охватив и огромный наплыв новых русских эмигрантов. Но ты стал разделять одних от других, тогда как при прекрасном знании языков ты мог бы стать "всем для всех". Я тебя просил не вносить ничего нового в епархию, пока ты не впитаешь ту жизнь, которой она жива, но ты решил вести "свою" работу по-своему. На замечание одного священника о том, что ты меняешь нашу практику, ты ответил: "Он поступает по-своему, я - по-своему".
 
Такое строительство было возможно лишь при ПОЛНОЙ ВЗАИМНОЙ ОТКРЫТОСТИ всех членов прихода и епархии. Эта открытость требовала с самого начала готовность прислушиваться друг ко другу независимо от иерархического положения, ибо воля и истина могут открыться только через готовность слушать и слышать другого, кто бы он ни был. Этого ты не сумел принять. На критику ты отозвался негодованием, чувством унижения и обиды и отреагировал враждебным отношением к тем, кто не только имел право говорить с тобой без обиняков, но считал это своим долгом перед тобой и перед общиной, Церковью все высказывать без прикрас. Только на началах такой открытости надеялся я построить общину, состоящую из ответственных людей, не боящихся высказываться на все темы жизни. На этих началах мы строили приходские советы, приходские собрания, собрания священников, съезды епархии, архиерейские совещания, одним словом, все встречи, на которых каждый мог бы все сказать, что он думает, в уверенности, что будет услышан. Такой подход исключает всякую авторитарность ("с епископом не спорят"). Такой подход требует глубокого принятия другого не как иного, а как друга, как частицу Тела Христова.
 
После короткого времени твоего пребывания в нашей среде, когда взаимные отношения стали слишком натянуты, я решил созвать все духовенство на встречу, на которой каждый смог бы все высказать и на которой я сам вдумчивым обсуждением проблем смог бы водворить мир и открыть путь к открытости и крестному принятию друг друга. Я сознательно тебя на эту встречу не пригласил, чтобы все могло быть высказано и объяснено, чтобы открылся путь, быть может тернистый, но такой путь, по которому мы пошли бы, "взяв крест" и с готовностью собой пожертвовать ради тебя и друг друга. Увы! Кто-то дал тебе знать об этом собрании. Ты на него прибыл, разразился часовым докладом и погубил возможное единство. И сделал ты это, даже не снесясь со мной. Собрание стало стычкой, еще резче отделившим тебя и "твоих" от "других" и перепутавшим все в сознании многих, так как мирное обсуждение твоего положения и той бури, которая грянула в связи с твоим приездом, стало невозможным. До этого еще твои сторонники начали "наводнять епархию полемической литературой, вербуя и священников и мирян в твой лагерь", при активном и вредном участии твоей матери (которая за все месяцы пребывания в Лондоне ни разу не подошла ко мне даже поздороваться). Весь упор такого собрания в том, чтобы верующие - ответственные православные - воссоздали то единомыслие и единодушие, которое было пошатнулось. Этому ты не дал сбыться, а только углубил разделение, радуясь, что "многие" стали на твою сторону, не понимая, что речь ла не о победе одних над другими, а в воссоздании того единства, которое существовало в течение 33 лет до твоего приезда. Мы создавали с трудом и верой ответственную, зрелую общину. За этот труд мы должны взяться заново. Ты оказался причиной (не только поводом) к разрыву. Мне пришлось после нашего разговора втроем (с тобой, владыкой Василием и мной) попросить тебя подать Святейшему прошение о переводе тебя на другую кафедру или должность. (Письмо, посланное тобой Патриарху, ты не счел нужным мне показать, я об этом и не просил, доверяя тебе.)
 
А теперь, не довольствуясь той смутой, которую ты произвел в сложной, но единой созревающей епархии, ты и твои сторонники решили вынести всю эту тьму в среду иноязычных недоброжелателей, только ожидающих повода затопить грязью нашу многострадальную Русскую Церковь. Епархия "в становлении" (в ней собрались различные национальности Христа ради, как в древней Церкви, кладущей начало будущей Православной Церкви Западной Европы, живущей верой и кровью мучеников Церкви Русской) будет воспринята как распадающаяся община, которая не устояла и забыла свое призвание.
 
В твоих публичных выступлениях меня прежде всего поразило непонимание встревоженности ответственных деятелей епархии. Владыка Василий, например, ждал твоего приезда, как и все мы, с открытым сердцем, надеждой на сотрудничество и с надеждой на будущее. Ты напрасно усмотрел у него недоброжелательность. Однако он вернулся из России после участия в твоей хиротонии в смущении. Ходили слухи о том, что, как только я уйду на покой, именно ты будешь назначен митрополитом Сурожским без году неделю после того, как стал епископом, самым младшим архиереем Русской Церкви. Это шло против всех наших ожиданий и было несовместимо с правилом об избрании архиерея епархией и принятием его Патриархией. Мы все ожидали, что на мое место вступит владыка Василий, и были удивлены тем, что такое решение принято Москвой без единого слова, обращенного к нам. Ты сам по приезде сообщил мне ту же новость якобы со слов митрополита Кирилла, взявшего с тебя слово, что ты мне об этом ничего не расскажешь. Ты не счел возможным этого скрыть от меня как от своего духовника. Но когда в силу распространившихся слухов я поставил напрямик вопрос владыке Кириллу, то он мне ответил, что это ложь, что ничего подобного он тебе не говорил... Как избежать смущения?
 
Известие это, конечно, потрясло многих, усмотревших в нем то, что ты называешь "вмешательством Москвы". Причем не Патриарха, а именно ОВЦС, являющимся всего лишь административной инстанцией, а не иерархическим началом, которым может быть только Патриарх.
 
В действиях владыки Василия ты усмотрел вражду по отношению к себе, тогда как на самом деле его реакция соответствует нашим чувствам на подобное самоуправство.
 
Так же как владыка Василий и я, отреагировали и выборные члены епархиального и епископского советов, но без той личной злобы, которую ты усматриваешь во всяком проявлении неодобрения. Для тебя они стали врагами, тогда как на самом деле они являются хранителями строя епархии, защищающими нас от управления ОВЦС, которому многие русские не доверяют из-за сложных отношений, существовавших и, быть может, до сих пор еще существующих между Церковью и государством.
 
Мы в свое время предоставили Патриарху набросок возможного Устава, соответствующего и Вселенским канонам, и Постановлениям Собора 1917-1918 гг., и, что немаловажно, законам Великобритании. Патриархия на нашу повторную просьбу рассмотреть и принять этот Устав (если нужно с небольшими поправками) ни словом не отозвалась. Мы предполагали безмолвное согласие, имея в виду слова, сказанные мне покойным Патриархом Алексием I: "Мы этот Устав в данное время принять не можем, но живите по нему". Согласие, а не холодное отвержение без обсуждения. Но мы горько ошиблись: видимо, в твоем лице ОВЦС хочет безраздельно управлять всей русской диаспорой.
 
В течение десятилетий было невозможно пригласить кого-либо из России в нашу епархию из-за недоверия, которое внушали нам некоторые деятели, посещавшие нас из далекой, любимой, но все еще несвободной Родины. Этим объясняется то, что у нас нет достаточного числа русских молодых священников. В этом также играют роль и стесненные денежные обстоятельства (много лет мы не хотели получать какую бы то ни было помощь из России, чтобы деньги не стали кандалами на наших руках и ногах, а главное, на нашей совести и свободе).
 
Все сейчас меняется, и кое-что можно было бы и пересмотреть. Но, во всяком случае, выбор священника должен быть, безусловно, за нами. Если бы ты приехал к нам священником и после нескольких лет осел бы окончательно и был бы нами принят, то не было бы теперешних проблем.
 
Я не стану возвращаться к вопросу о том, как архиепископ Анатолий был принужден уйти на покой для того, чтобы уступить тебе свое место. Об этом я писал отдельно.
 
Дорогой владыка, пожалей Русскую Церковь и вели своим сторонникам прекратить подрывную деятельность. Замолчим все, станем молить Бога о его мире и положим благое начало дальнейшему строительству Сурожской епархии и твоей новой деятельности на благо Русской Церкви вне приделов Великобритании и Ирландии. Да будет Христос посреди нас!
 
 
Июнь, 2002.
 
 
 
+++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++
 
Обращение редакции Социального Пресс Клуба  к Митрополиту  Илариону (Алфееву).
 
 
 
Мнение редакции может не совпадать с мнением автора.
Зарегистрирован Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор), Свидетельство о регистрации СМИ ЭЛ № ФС77 - 50878 от 14 августа 2012 года.
Редакция не несет ответственности за достоверность информации, содержащейся в рекламных объявлениях.