6+

За достойное образование

Читайте материалы по реформе РАН...

Портал о развитии благотворительного и гражданского движения
/ Главная / Смерти нет

2017-04-15

"Поэт в России - больше, чем поэт. В ней суждено поэтами рождаться лишь тем, в ком бродит гордый дух гражданства, кому уюта нет, покоя нет"


"Ничто не сходит с рук — ни позабытый друг, с которым неудобно, ни кроха муравей, подошвою твоей раздавленный беззлобно. Таков проклятый круг: ничто не сходит с рук, а если даже сходит, — ничто не задарма — и человек с ума сам незаметно сходит..."

ЕСТЬ ЧЕМ ОПРАВДАТЬСЯ ПЕРЕД БОГОМ.
СТИХАМИ И СЫНОВЬЯМИ.
 
 
"В продуманности строки-
тончайшая тяжеловестность,
Ей это приносит известность,
и ценят ее знатоки.
В нечаянности строки-
есть слишком завидная легкость,
и можешь кусать себе локоть,
но именно это - стихи", Е.Евтушенко.
                       ____________________________________

                          ПОЭТ    Е.Евтушенко:

 
Поэт в России - больше, чем поэт.
В ней суждено поэтами рождаться
лишь тем, в ком бродит гордый дух гражданства,
кому уюта нет, покоя нет.
 
Поэт в ней - образ века своего
и будущего призрачный прообраз.
Поэт подводит, не впадая в робость,
итог всему, что было до него.
 
Сумею ли? Культуры не хватает...
Нахватанность пророчеств не сулит...
Но дух России надо мной витает
и дерзновенно пробовать велит.
 
И, на колени тихо становясь,
готовый и для смерти, и победы,
прошу смиренно помощи у вас,
великие российские поэты...
 
Дай, Пушкин, мне свою певучесть,
свою раскованную речь,
свою пленительную участь -
как бы шаля, глаголом жечь.
 
Дай, Лермонтов, свой желчный взгляд,
своей презрительности яд
и келью замкнутой души,
где дышит, скрытая в тиши,
недоброты твоей сестра -
лампада тайного добра.
 
Дай, Некрасов, уняв мою резвость,
боль иссеченной музы твоей -
у парадных подъездов и рельсов
и в просторах лесов и полей.
Дай твоей неизящности силу.
Дай мне подвиг мучительный твой,
чтоб идти, волоча всю Россию,
как бурлаки идут бечевой.
 
О, дай мне, Блок, туманность вещую
и два кренящихся крыла,
чтобы, тая загадку вечную,
сквозь тело музыка текла.
 
Дай, Пастернак, смещенье дней,
смущенье веток,
сращенье запахов, теней
с мученьем века,
чтоб слово, садом бормоча,
цвело и зрело,
чтобы вовек твоя свеча
во мне горела.
 
Есенин, дай на счастье нежность мне
к березкам и лугам, к зверью и людям
и ко всему другому на земле,
что мы с тобой так беззащитно любим.
 
Дай, Маяковский, мне
 глыбастость,
 буйство,
 бас,
непримиримость грозную к подонкам,
чтоб смог и я,
 сквозь время прорубясь,
сказать о нем
 товарищам-потомкам...
 
 

Новая Хроника Текущих Событий - о Поэте.

"Как сообщили информационные агенства, в США скончался поэт Евгений Евтушенко.  Евтушенко было 84 года, и в пятницу он был срочно госпитализирован в связи с ухудшением состояния.
Согласно последней воле поэта, он будет похоронен в подмосковном Переделкине.
Евгений Евтушенко стал известен как поэт-шестидесятник, который в политических и творческих вопросах мог периодически проявлять независимость от «курса партии и правительства».
Он родился 18 июля 1933 г. на станции Зима в Иркутской области. Его отец — Александр Рудольфович Гангнус, немец по национальности, был геологом. Мать — Зинаида Ермолаевна Евтушенко также геолог, актриса, заслуженный деятель культуры РСФСР.
В 1951 г. поступил в Литературный институт имени М. Горького, откуда в 1957 г. был отчислен с формулировкой «за непосещение лекций». Только в 2001 г. получил диплом об окончании института.
В 1944 г. Евгений Евтушенко вместе с матерью переехал в Москву. В 1949 г. в газете «Советский спорт» было опубликовано его первое стихотворение.
В 1952 г. вышел первый сборник стихов «Разведчики грядущего». В том же году Евгений Евтушенко был прият в Союз писателей СССР, став самым молодым его членом.
Опубликовал множество поэтических сборников, среди них «Третий снег» (1955), «Шоссе энтузиастов» (1956), «Обещание» (1957), «Стихи разных лет» (1959), «Яблоко» (1960), «Нежность» и «Взмах руки» (1962) и др.
 
В 1961 г. в «Литературной газете» была опубликована поэма «Бабий Яр», посвященная массовым расстрелам евреев в годы войны, за что поэт был обвинен в политической незрелости и в отсутствии чувства интернационализма. На основе поэмы композитор Дмитрий Шостакович создал свою знаменитую 13-ю симфонию. «Бабий Яр» был переведен на 72 языка мира, строки из нее высечены перед Мемориальным музеем Холокоста в Вашингтоне.
В феврале 1963 г. во французском еженедельнике «Экспрессо» вышла «Автобиография» Евгения Евтушенко. Это событие вызвало недовольство советских властей, которые обвинили поэта в том, что он действовал без разрешения Идеологического отдела ЦК КПСС. Его «Автобиография» на пленуме правления Союза советских писателей в марте того же года была названа клеветой на социалистический строй.
 
Евгений Евтушенко выступал в защиту писателей-диссидентов — Андрея Синявского, Юлия Даниэля, Александра Солженицына и др. В своих стихах выражал протест против ввода советских войск в Венгрию, Чехословакию, оккупации которой посвятил стихотворение «Танки идут по Праге». Позднее в стихах высказывал отрицательное отношение к войне в Афганистане.
 
В 1988 г. он вступил в правозащитное общество «Мемориал». Спустя год был избран сопредседателем писательской ассоциации «Апрель». В 1991 г. стал секретарем правления Содружества писательских союзов.
 
Был народным депутатом СССР (1989-1991).
В 1991 г. вместе с семьей переехал в США. Читал курс русской поэзии в американских университетах. В 1990-2000-х гг. выпустил ряд прозаических и поэтических произведений, опубликовал антологию «Поэт в России — больше, чем поэт. Десять веков русской поэзии».
Его произведения переведены более чем на 70 языков мира, издано свыше 130 книг.
 
 
 
Лауреат Государственной премии СССР (1984; за поэму «Мама и нейтронная бомба»), Государственной премии РФ в области литературы и искусства (2009), премии «Тэфи» за лучшую просветительскую программу «Поэт в России — больше, чем поэт» (1998) и др.
 
Почетный член Российской академии художеств, Американской академии искусств, Академии изящных искусств в Малаге, действительный член Европейской академии искусств и наук. Почетный профессор «Нonoris Causa» Университета новой школы в Нью-Йорке и Королевского колледжа в Квинсе. Профессор в Питсбургском университете, в университете Санто- Доминго.
 
Был женат четыре раза. С 1954 г. состоял в браке с известной поэтессой Изабеллой (Беллой) Ахмадулиной. Вторая супруга — Галина Сокол-Луконина (брак заключен в 1961 г.), третья — Джен Батлер, ирландка (с 1978 г.). В настоящее время его супруга — Мария Владимировна (1961 г.р.), врач, филолог.
 
У Евгения Евтушенко пять сыновей: Петр (усыновлен; 1967 г.р.), Александр (1979 г.р.), Антон (1981 г.р.), Евгений (1989 г.р.), Дмитрий (1990 г.р.).
 
17 июля 2010 г. Евгений Евтушенко открыл в Переделкино собственный музей, который он завещал государству. Планируется, что «Музей-галерея Евтушенко» станет филиалом Государственного центрального музея современной истории России.
 
В 1994 г. его именем названа малая планета Солнечной системы (4234 Evtushenko)".
 
_________________________________________________________
 
От редакции.

                        ЖИЗНЬ И ПОЭТ ЕВГЕНИЙ ЕВТУШЕНКО - СОВЕРШЕННО СОВМЕСТИМЫЕ ПОНЯТИЯ.

Не представить ЖИЗНЬ  без ЕВТУШЕНКО И ЕВТУШЕНКО ВНЕ ЖИЗНИ  потому что он был ТРУБАДУРОМ ЖИЗНИ,

ЕЕ ГЛАШАТАЕМ,

ВЕЧНО ЮНЫМ  ВЛЮБЛЕННЫМ  ХУЛИГАНОМ,

                         БЕССТРАШНЫМ БОРЦОМ ПРОТИВ ЛЖИ,

Многие его стихи вызывают озноб от правды, поскольку у него был ясный чистый взгляд на жизнь и он сумел передавать его людям через стихи с мужеством Поэта.

Полноводный  океан - жизнь этого Человека замедлилась и  подошла к логической точке. Нет сожаления, есть светлое чувство и урок, который Поэт щедро оставил всем нам.

Он заключается в том, чтобы  жить здесь и сейчас, развивая Богом отпущенные таланты ( а они есть у каждого),  не врать, не смотреть на авторитеты, презирать стандарты, чуждаться  власти и  любить, страдать, чувствовать,  воспевать красоту настоящих людей и красоту этого мира.
Любить жизнь во всей ее  необыкновенной божественной полноте.

Он вошел в Вечность и, возможно, говорит стихами с Богом, так:

"...Если было несладко,
я не шибко тужил.
Пусть я прожил нескладно,
для России я жил.
 
И надеждою маюсь,
(полный тайных тревог)
что хоть малую малость
я России помог.
 
Пусть она позабудет,
про меня без труда,
только пусть она будет,
навсегда, навсегда".
  
________________________________
 
Полностью
 

       ИДУТ   БЕЛЫЕ   СНЕГИ  

 

Идут белые снеги
Евгений Евтушенко
Идут белые снеги,
как по нитке скользя...
Жить и жить бы на свете,
но, наверно, нельзя.
 
Чьи-то души бесследно,
растворяясь вдали,
словно белые снеги,
идут в небо с земли.
 
Идут белые снеги...
И я тоже уйду.
Не печалюсь о смерти
и бессмертья не жду.
 
я не верую в чудо,
я не снег, не звезда,
и я больше не буду
никогда, никогда.
 
И я думаю, грешный,
ну, а кем же я был,
что я в жизни поспешной
больше жизни любил?
 
А любил я Россию
всею кровью, хребтом -
ее реки в разливе
и когда подо льдом,
 
дух ее пятистенок,
дух ее сосняков,
ее Пушкина, Стеньку
и ее стариков.
 
Если было несладко,
я не шибко тужил.
Пусть я прожил нескладно,
для России я жил.
 
И надеждою маюсь,
(полный тайных тревог)
что хоть малую малость
я России помог.
 
Пусть она позабудет,
про меня без труда,
только пусть она будет,
навсегда, навсегда.
 
Идут белые снеги,
как во все времена,
как при Пушкине, Стеньке
и как после меня,
 
Идут снеги большие,
аж до боли светлы,
и мои, и чужие
заметая следы.
 
Быть бессмертным не в силе,
но надежда моя:
если будет Россия,
значит, буду и я.
 
1965 год.
________________________________________________________________
 
Ничто не сходит с рук — 
ни самый малый крюк 
с дарованной дороги, 
ни дружба с подлецом, 
ни форс перед лицом 
восторженной дурехи. 
 
Ничто не сходит с рук: 
ни ложный жест, ни звук — 
ведь фальшь опасна эхом, — 
ни жадность до деньги, 
ни хитрые шаги, 
чреватые успехом. 
 
Ничто не сходит с рук — 
ни позабытый друг, 
с которым неудобно, 
ни кроха муравей, 
подошвою твоей 
раздавленный беззлобно. 
 
Таков проклятый круг: 
ничто не сходит с рук, 
 
а если даже сходит, — 
ничто не задарма — 
и человек с ума 
сам незаметно сходит...
ПРЕДЕЛ
 
 
Предел на белом свете есть всему: 
любви, терпенью, сердцу, и уму, 
и мнимой беспредельности простора. 
Тебя напрасно мучает, поэт, 
небеспредельность сил твоих и лет: 
поверь, в ней никакого нет позора. 
 
А то, что ухмыляется подлец: 
мол, вот он исписался наконец, — 
пусть это будет от тебя отдельно. 
Ты на пределе, а не оскудел. 
Есть у любого гения предел — 
лишь подлость человечья беспредельна.
ШАГРЕНЕВАЯ КОЖА
 
 
Страх в меня тихонько, скользко влез: 
чувствую, что времени в обрез. 
 
Хорошо я жил, но дурно жил: 
временем не слишком дорожил. 
 
Скованность прошла, прошел расхрист, 
а орешков стольких не разгрыз. 
 
Что-то лихорадочно скребу, 
но уже не выправить судьбу. 
 
Выложиться стало все трудней: 
мало мне ночей моих и дней. 
 
Падаю измученно в кровать: 
чувствую, что стал не успевать. 
 
Чувствую, с души сдирая ржу: 
что-то я уже не доскажу. 
 
Кожею шагреневой шурша, 
грозно уменьшается душа. 
 
Или, может, просто мысль страшна, 
что исчезнет, съежившись, она? 
 
И твердит мне страх: пиши, пиши 
до исчезновения души.
* * *
 
 
Уже тебя, как старца, под микитки 
подхватывает нежно чья-то лесть, 
уже давно смешны твои попытки 
казаться величавей, чем ты есть. 
 
И ты глядишь до отвращенья кротко, 
сам утверждая собственную смерть, 
как с дрожью диссертантка-идиотка 
тебе сует свой опус — просмотреть. 
 
И руки обессиленно повисли. 
Сломала зубы молодость, и вот 
рассудочность сомнительные мысли 
пластмассовою челюстью жует. 
 
Какой же толк тогда в литературе 
и в жизни обеззубевшей такой, 
когда не бури ищешь ты, а тюри, 
хотя, конечно, в тюре есть покой?..
* * *
 
 
Бессердечность к себе — 
это тоже увечность. 
Не пора ли тебе отдохнуть? 
Прояви наконец сам к себе человечность — 
сам с собою побудь. 
Успокойся. 
В хорошие книжки заройся. 
Не стремись никому ничего доказать. 
А того, что тебя позабудут, — 
не бойся. 
Все немедля сказать — 
как себя наказать. 
Успокойся на том, 
чтобы мягкая тень Карадага, 
пережившая столькие времена, 
твои долгие ночи с тобой коротала 
и Волошина мягкую тень привела. 
Если рваться куда-то всю жизнь, 
можно стать полоумным. 
Ты позволь тишине 
провести не спеша по твоим 
волосам. 
 
Пусть предстанут в простом освещении лунном 
революции, 
войны, 
искусство, 
ты сам. 
И прекрасна усталость, 
похожая на умиранье, 
потому что от подлинной смерти она далека, 
и прекрасно пустое бумагомаранье, 
потому что еще не застыла навеки рука. 
Горе тоже прекрасно, 
когда не последнее горе, 
и прекрасно, что ты не для пошлого счастья рожден, 
и прекрасно какое-то полусоленое море, 
разбавленное дождем. 
Есть в желаньях опасность смертельного пережеланья. 
Хорошо ничего не желать, 
хоть на время спешить 
отложив. 
И тоска хороша — 
это все-таки переживанье. 
Одиночество — чудо. 
Оно означает — ты жив.
НАДЕЖДА
 
 
Страшна подмена чувств умерших 
воспоминаньями о чувствах, 
но пострашнее, если даже 
воспоминания умрут, 
и выхаркнешь на лист бумаги, 
как будто крови черной сгусток: 
«Нет смысла в жизни, состоящей 
из обессмысленных минут». 
 
И со своим ключом неслышным 
войдет в квартиру безнадежность, 
как женщина, — и не чужая, 
а чем-то даже дорога. 
Она с тобою рядом ляжет, 
холодным телом изничтожит, 
и ублажать ее ты станешь, 
сам опускаясь до раба. 
 
Хитрей надежды безнадежность 
и умницу изображает, 
но ум ее порочен, хищен — 
она расчетливая тварь. 
Нам не детей живых и теплых — 
она лишь призраков рожает 
 
и замуровывает время, 
как муху сонную в янтарь. 
 
Как злая мачеха надежды, 
она над нею посмеется, 
все переставит — мысли, вещи, 
как полновластная жена, 
и, кулачком стирая слезы, 
уйдет надежда по-сиротски 
с убогим узелком из дома, 
где она больше не нужна. 
 
Она пойдет по белу свету, 
пойдет полями и лесами, 
а ты проснешься поздней ночью 
в обнимку с телом ледяным, 
услышав детский крик надежды, 
насилуемой подлецами 
в тех тупиках, где безнадежность 
ее толкнула в лапы к ним. 
 
Ищите девочку-надежду, 
как будто каплю неба в сите. 
Ищите где-то на перронах, 
у пропасти и у костра. 
Убейте ведьму-безнадежность. 
Надежду все-таки спасите. 
Ведь как сказал когда-то Пушкин: 
«Надежда — верная сестра».
МЕТАМОРФОЗЫ
 
 
Детство — это село Краснощеково, 
Несмьнлленово, Всеизлазово, 
Скок-Поскоково, чуть Жестоково, 
но Беззлобнино, но Чистоглазово. 
 
Юность — это село Надеждино, 
Нараспашкино, Оболыцаньино, 
ну а если немножко Невеждино, 
все равно оно Обещаньино. 
 
Зрелость — это село Разделово: 
либо Схваткино, либо Пряткино, 
либо Трусово, либо Смелово, 
либо Кривдино, либо Правдино. 
 
Старость — это село Усталово, 
Понимаево, Неупреково, 
Забывалово, Зарасталово 
и — не дай нам бог — Одиноково.
КОГДА МУЖЧИНЕ СОРОК ЛЕТ
 
 
Когда мужчине сорок лет, 
ему пора держать ответ: 
душа не одряхлела? — 
перед своими сорока, 
и каждой каплей молока, 
и каждой крошкой хлеба. 
 
Когда мужчина сорок лет, 
то снисхожденья ему нет 
перед собой’ и богом. 
Все слезы те, что причинил, 
все сопли лживые чернил 
ему выходят боком. 
 
Когда мужчине сорок лет, 
то наложить пора запрет 
на жажду удовольствий: 
ведь если плоть не побороть, 
урчит, облизываясь, плоть — 
съесть душу удалось ей. 
 
И плоти, в общем-то, кранты, 
когда вконец замуслен ты, 
 
как Лжехристос, губами. 
Один роман, другой роман, 
а в результате — лишь туман 
и голых баб, как в бане. 
 
До сорока яснее цель. 
До сорока вся жизнь — как хмель, 
а в сорок лет — похмелье. 
Отяжелела голова. 
Не сочетаются слова. 
Как в яме новоселье. 
 
До сорока, до сорока 
схватить удачу за рога 
на ярмарку мы скачем, 
а в сорок с ярмарки пешком 
с пустым мешком бредем тишком, 
Обворовали — плачем. 
 
Когда мужчине сорок лет, 
он должен дать себе совет: 
от ярмарок подальше. 
Там не обманешь — не продашь. 
Обманешь — сам уже торгаш. 
Таков закон продажи. 
 
Еще противней ржать, дрожа, 
конем в руках у торгаша, 
сквалыги, живоглота. 
Два равнозначные стыда — 
когда торгуешь и когда 
тобой торгует кто-то. 
 
Когда мужчине сорок лет, 
жизнь его красит в серый цвет, 
но если не каурым — 
будь серым в яблоках конем 
и не продай базарным днем 
ни яблока со шкуры. 
 
Когда мужчине сорок лет, 
то не сошелся клином свет 
на ярмарочном гаме. 
Все впереди — ты погоди. 
Ты лишь в комедь не угоди, 
но не теряйся в драме! 
 
Когда мужчине сорок лет, 
или распад, или расцвет — 
мужчина сам решает. 
Себя от смерти не спасти, 
но, кроме смерти, расцвести 
ничто не помешает.
* * *
 
 
В миг ослепленья, 
чтобы спастись, 
до озлобленья 
не опустись. 
 
Всем тем, кто мерзки, 
не угоди. 
До чувства мести 
не упади. 
 
«Око за око 
и зуб за зуб...» — 
как неглубоко! 
как автор туп! 
 
Что можно жлобу, 
тебе — в упрек. 
«Святую злобу» 
придумал Блок. 
 
Достойно бедствуй, 
спокоен, свеж. 
Не самоедствуй. 
Других не ешь. 
 
Но всепрощенье 
всем холуям — 
есть злое мщенье 
твоим друзьям. 
 
Но умиленность 
зверьем, хамьем — 
умалишенность, 
хотя с умом. 
 
О, как обидно, 
когда, как брат, 
так лезет к быдлу 
тот, кто им смят. 
 
До злого буйства 
не догордись, 
до всецелуйства 
не докатись...
УМ И ГЛУПОСТЬ
 
 
Ума прибавилось, 
а глупость не ушла, 
У глупости добрейшая душа. 
Крольчиха-глупость, 
пыла не убавив, 
дружб ищет 
в скользком обществе удавов. 
Ум усмехается: 
«Эх, глупость, поумней. 
Дружб не ищи в чешуйчатом семействе. 
Ты не найдешь тепла в холоднозмействе, 
Холоднозмей — 
всегда холоднозмей». 
Бодрится глупость: 
«Но под чешуей, 
надеюсь, 
человеческое что-то». 
 
А ум: 
«Не знаю, глупость, чьей женой 
ты можешь быть — 
вот разве идиота. 
Ты скажешь мне, 
что идиотом был 
в глазах у пресмыкающихся Мышкин, 
но и у глупости хорош наивный пыл 
хотя бы при каком-нибудь умишке. 
Свои надежды, глупость, 
прекрати 
на доброту чьего-то подаянья 
и благородный пыл негодованья 
в спокойное презренье преврати». 
 
Я слушал спор внимательно весьма, 
то гордостью, 
то трусостью терзаем, 
что я — 
хозяин своего ума, 
но глупости своей я не хозяин. 
Есть глупость негодяя и скота. 
Есть подвиг безрассудства у обрывов, 
и человек — не человек, 
когда 
в нем нет блаженной глупости порывов. 
Что это означает — «поумнеть», 
когда душа безверья яд пригубит? 
Пусть лучше изменяет память мне, 
но пусть со мной доверчивость пребудет. 
 
Ум, 
ты не будь насмешливо угрюм! 
 
Святая глупость не умней, 
пошлея! 
Не уважаю поглупевший ум 
и глупость поумневшую жалею.
К ВАШЕМУ СВЕДЕНИЮ
 
 
Я хочу довести до вашего сведения, 
пассажиры в грохочущем поезде лет, 
что на карте не значится 
станция следования, 
до которой вы взяли плацкартный билет. 
Установлено с точностью в ходе обследования: 
этой станции — 
Юность Вторая — 
нет. 
Я хочу довести до вашего сведения, 
что напрасно вы первую юность свою 
проворонили, будто бы дурни последние, 
и, к прискорбию, в вас 
я себя узнаю. 
Я хочу довести до вашего сведения 
то, что далее — станции Старость и Смерть, 
но, бессмертье сомнительное исповедуя, 
вы не хочете этого предусмотреть. 
Я хочу довести до вашего сведения 
то, что, если у вас, 
господа, 
в багаже 
 
груз прогнивший 
и лишь анекдотики свеженькие, 
вы до станции Смерть 
докатились уже. 
Я хочу довести до вашего сведения 
то, что годы вас всех, 
не чихнув, 
поглотят — 
только бледные курицы, 
вами съеденные, 
вслед за поездом 
призраками полетят...
КСТАТИ...
 
 
Кстати, 
я вам даю свой последний полезный совет: 
станьте 
мальчиком прежним, 
ну, скажем, двенадцати лет. 
Давит 
школа весною, 
и хочется в гомон и гул. 
Дарит 
чистое чувство мяча и свободы — 
прогул. 
В бунте 
против семейного гнета 
и школьных задач 
будьте 
новым Бобровым, 
вбивающим в радугу мяч. 
Порван, 
будто с гороха раздув дерматинный живот, 
портфель 
если годится на что-то,- — 
лишь в качестве штанги ворот. 
 
Стекла 
если годятся на что-то, 
так чтобы их выбить мячом. 
Тетка 
если годится на что-то, 
так чтобы пугать пугачом. 
Бабка 
если годится на что-то, 
так чтоб от нее улизнуть 
далеко. 
Шапка 
если годится на что-то, 
так чтоб запустить высоко! 
Взглядом 
чертика-мальчика, 
бунтовщика, 
вахлака, 
рядом 
вдруг вы представьте себя 
этак лет сорока. 
Дайте 
вам завопить 
от кромешного страха, стыда: 
«Дядя, 
я не хочу становиться тобой 
ни за что, 
никогда!»
РАНЫ
 
Д. Г.
 
Был я столько раз так больно ранен, 
добираясь до дому ползком, 
но не только злобой протаранен — 
можно ранить даже лепестком. 
 
Ранил я и сам — совсем невольно — 
нежностью небрежной на ходу, 
а кому-то после было больно, 
словно босиком ходить по льду. 
 
Почему иду я по руинам 
самых моих близких, дорогих, 
я, так больно и легко ранимый 
и так просто ранящий других?
СТАРЫЙ ДРУГ
 
 
Мне снится старый друг, 
который стал врагом, 
но снится не врагом, 
а тем же самым другом. 
Со мною нет его, 
но он теперь кругом, 
и голова идет 
от сновидений кругом. 
Мне снится старый друг, 
крик-исповедь у стен, 
на лестнице такой, 
где черт сломает ногу, 
и ненависть его, 
но не ко мне, а к тем, 
кто были нам враги 
и будут, слава богу. 
Мне снится старый друг, 
как старая любовь, 
которая вовек 
уже невозвратима. 
Мы ставили на риск, 
мы ставили на бой, 
и мы теперь враги, 
два бывших побратима. 
 
Мне снится старый друг, 
как снится плеск знамен 
солдатам, что войну 
закончили убого. 
Я без него — не я, 
он без меня — не он, 
и если мы враги, 
уже не та эпоха. 
Мне снится старый друг. 
Он, как и я, дурак. 
Кто прав, кто виноват — 
я выяснять не стану. 
Что новые друзья? 
Уж лучше старый враг. 
Враг может новым быть, 
а друг — он только старый...
В ЛЕСУ
 
 
Зимы последние кусочки 
чуть всхлипывают под ногой, 
и так смущенно дышат кочки 
незащищенностью нагой. 
 
По колее, от хвои рыжей, 
плывет оттаявшим леском 
обломок чьей-то детской лыжи, 
как туфля с загнутым носком. 
 
В лесу и грязь совсем иная, 
в лесу и сырость хороша, 
когда, последний снег вминая, 
идешь один и не спеша. 
 
Со мной усталость и собака. 
Собаку что-то тянет вкось: 
там из-под снега так запахло, 
там прошлогодняя, но кость. 
 
Ну а меня давно не тянет, 
поддавшись запахам спроста, 
играть обманными костями, 
внутри которых — пустота. 
 
Моих иллюзий ржавых груда 
нимало мне не дорога, 
и понял я, что зависть друга 
страшней, чем ненависть врага. 
 
Прощайте те, кто были милы, 
кому теперь, по их словам, 
я, как дубиною громилы, 
переизданий шрифт сломал. 
 
В ком злобы нет — тот из Еезушных, 
Мне сожалительно смешна 
эпистолярных Быяснюшек 
воинственная слабина. 
 
Неплодотворно чувство мести: 
«Лягнул меня — тебя лягну». 
Хотя мы вряд ли будем вместе, 
я вас жалею и люблю. 
 
Прощаю вас, — без опасенья, 
что вновь обрушитесь, клеймя, 
и ради вашего спасенья 
желаю вам простить меня. 
 
Как хорошо в гостях у леса 
брести тихонько по весне, 
не проявляя интереса 
к самоубийственной возне. 
 
И, прикусив зубами почку, 
войдя в прозрачные кусты, 
найти единственную строчку 
внутри зеленой горькоты...
* * *
 
 
В продуманности строки — 
тончайшая тяжеловесность. 
Ей это приносит известность, 
и ценят ее знатоки. 
 
В нечаянности строки 
есть слишком завидная легкость, 
и можешь кусать себе локоть, 
но именно это — стихи.
ГОРНАЯ ДОРОГА
 
К. Гердову
 
Куда мы торопимся, Костя, 
маджари едва пригубя? 
Мы к небу торопимся в гости — 
я правильно понял тебя? 
 
В горах ни корысти, ни гневу 
нет места — все небом полно. 
А вдруг мы понравимся небу 
и нас не отпустит оно? 
 
Идем, как по бывшим державам, 
по скалам, где плеск родника, 
по листьям, как будто по ржавым 
доспехам солдат Спартака. 
 
Идем по пронесшимся бурям, 
по грудам литых желудей, 
как будто по замершим пулям, 
когда-то летевшим в людей. 
 
Кто принял историю мира 
в свою негигантскую грудь, 
 
того навсегда распрямило, 
того никому не согнуть. 
 
Подумаем, Костя, о вечном 
над палыми листьями лет. 
Пусть мужество будет беспечным — 
а хитрого мужества нет. 
 
Вся хитрость Язона от рабства. 
Нет неба в таком везуне. 
До неба тому не добраться, 
кто слишком хитер на земле. 
 
А мы предпочли без обиды 
под юное это вино 
руну золотому Колхиды 
простого барашка руно. 
 
Нет женщин вернее дороги. 
Нам с нею прекрасно втроем, 
мы, словно античные боги, 
ее за собою ведем. 
 
Дорога и двое сильных — 
великий триумвират. 
Но с нами в сандалиях пыльных 
идут и Платон и Сократ. 
 
А может быть, и мушкетеры, 
и даже булгаковский кот, 
и тот незабвенный, который 
со всеми идет, кто идет. 
 
И дикое яблоко ловко 
мне в руку летит, и — в руке, 
с притихшею божьей коровкой 
на влажной зеленой щеке.,.
ЛИЦО ЛИЦА
 
 
Где оно, лицо лица? 
Важно, если все 
разберутся до конца 
в собственном лице. 
 
Людям часто невдогад 
собственное «я». 
Каждый — лучший адвокат 
самого себя. 
 
Скряга думает: «Я щедр». 
Дурень: «Я глубок». 
Бог порой вздохнет: «Я червь». 
Червь шипит: «Я бог!» 
 
Лезут гордо черви вверх. 
Трус быть в небе рад. 
Только смелый человек 
Не кричит: «Я храбр!»
ДУША
 
 
Нет ничего на свете хрупче 
так называемой души. 
На ней любой незримый рубчик 
болит, как боль ни заглуши. 
 
Но что опасней всех опасок! 
Уж лучше быть ей под ножом, 
чем если мы от сильных встрясок 
трусливо душу бережем. 
 
Душа — дворовая собака, 
устав от всяких шумных драк, 
мечтает, подлая, однако, 
о вольном обществе собак. 
 
Мечтает о великолепьи 
канавы, свалки городской 
душа, придержанная цепью, 
хотя бы самой золотой. 
 
И если все-таки сорвется 
с цепи, округу всполоша, 
и если все-таки сольется 
с другой душой — 
она душа.
МНОГОСЛОВИЕ
 
В. Соловьеву
 
Я многословен и в быту, 
да и в стихах, вам на беду, 
но я лукав: я знаю, 
что не безволие мое 
все это длинное хламье, 
а воля моя злая. 
 
Скрывают лишние слова 
суть потайного естества, 
царицу-нитку в пряже, 
и Винокуров нам давно 
сказал, что лишнее — оно 
необходимо даже. 
 
Став кратким, не избегнешь драм. 
Представьте, если буду прям, 
то выйдет неприлично, 
когда, мужик, а не слабак, 
все сразу в русских трех словах 
скажу я лаконично. 
 
Я, слава богу, графоман 
и на головы громом вам 
 
когда-нибудь обрушу 
роман страничек на семьсот — 
вот где пиита понесет, 
где отведет он душу. 
 
На точном вечное стоит, 
но точность в жертве состоит, 
не зря пугается пиит — 
за краткость платят кровью. 
Как страх сбыванья вещих снов, 
страх написанья вечных слов — 
причина многословья.
* * *
 
 
Упала капля 
и пропала 
в седом виске, 
как будто тихо закопала 
себя в песке. 
И дружба и любовь не так ли 
погребены, 
как тающее тело капли 
внутрь седины? 
Когда есть друг, то безлюбовье 
не страшно нам, 
хотя и дразнит бес легонько 
по временам. 
Бездружье пропастью не станет, 
когда любовь 
стеной перед обрывом ставит 
свою ладонь. 
Страшней, когда, во всеоружьи 
соединясь, 
и безлюбовье 
и бездружье 
окружат нас. 
 
Тогда себя в разгуле мнимом 
мы предаем. 
Черты любимых 
нелюбимым 
мы придаем. 
Блуждая в боли, 
будто в поле, 
когда пурга, 
мы друга ищем поневоле 
в лице врага. 
Ждать утешения наивно 
из черствых уст. 
Выпрашиванье чувств 
противно 
природе чувств. 
И человек чужой, холодный 
придет в испуг 
в ответ на выкрик сумасбродный: 
«Товарищ, 
друг...» 
И женщина вздохнет чуть слышно 
из теплой мглы, 
когда признанья наши лишни, 
хотя милы. 
Но среди вязкого болота, 
среди потерь 
так хочется обнять кого-то: 
«Товарищ, верь!» 
И разве грех, 
когда сквозь смуту, 
грызню, 
ругню 
так хочется сказать кому-то: 
«Я вас люблю...»?
ЗВОН ЗЕМЛИ
 
 
Какой был звон когда-то в голове, 
и все вокруг во городе Москве 
двоилось, и троилось, и звенело: 
трамваи, воробьи и фонари, 
и что-то, обозначившись внутри, 
чистейше и натянуто зверело. 
 
Звон рушился, взвалившись на меня, 
как будто бы на дикого коня, 
и, ударяя пятками по ребрам, 
звон звал меня в тот голубой провал, 
где город пирожками пировал, 
всех в клочья рвал, но оставался добрым. 
 
Звон что-то знал, чего не знал я сам. 
Он был причастен к чистым небесам 
и к мусору окраинных оврагов. 
Звон был цветною музыкой без слов, 
смешав желтки церковных куполов 
с кумачным смачным переплеском флагов. 
 
Звон за меня придумывал стихи 
из семечной шалавой шелухи, 
 
хрустящей под ногами по перронам, 
И я звенел в ответ на звон земли, 
и строки из туннеля глотки шли, 
как поезда, заваленные звоном. 
 
И не было меня — был только звон. 
Меня как воплощенье выбрал он. 
Но бросил — стал искать кого моложе. 
Заемный звон земли во мне любя, 
ты не была. Звон изваял тебя, 
но звон исчез, и ты исчезла тоже,
МОЛИТВА
 
 
Как бы я в жизни ни куролесил, 
весел — невесел, 
трезв или пьян, 
где-то в Непале 
или в опале, 
как ни взлетел бы я, 
как бы ни пал, 
как бы молиться судьба ни велела, — 
нету молитвы другой у меня: 
«Только бы, 
только бы ты не болела, 
только бы, 
только бы не умерла...» 
Если на улице вижу больницу, — 
мысль о тебе, 
будто нож под ребром. 
Кладбищ нечистая совесть боится. 
Местью грозят: 
«Мы ее отберем! 
В тех, кто любимых пытает, — 
нет бога. 
Смерти страшней истязанье твое. 
 
Пусть отдохнет. 
Ее спрячем глубоко, 
чтобы ты больше не мучил ее!» 
«Боже, — 
кричу я всей болью глубинной, — 
Что мне бессмертья сомнительный рай! 
Пусть я умру, 
но не позже любимой — 
этою карой меня не карай!»
СВИДАНИЕ В БОЛЬНИЦЕ
 
 
Свидания с тобой теперь в больнице. 
Медсестры — 
как всевидящий конвой, 
Лицо твое растерянно бодрится... 
Оставьте мою милую живой! 
Когда ты остаешься там, 
в палате, 
в своем казенном байковом халате, 
я — 
брошенный тобой ребенок твой. 
Я сам тебя себе чужою сделал. 
Что натворил я с нервами и с телом 
единственной, которую люблю? 
И вдруг ты говоришь не как чужому: 
«Ты кашляешь? 
Попил бы ты боржому..,- 
Здесь есть в буфете. 
Я схожу куплю». 
Прости за исковерканные годы, 
за все мои возвышенные оды 
и низость плоти после этих од — 
души и тела горестный разброд. 
 
И то, что ты болеешь, разве странно? 
Болезнь всегда первоначально — рана, 
как эту рану ты ни назови. 
К любви счастливой ощущая зависть, 
болезни, как гадюки, заползают 
в проломы душ, в развалины любви. 
Но почему за эти преступленья 
ты платишься, 
а я гуляю, 
пью? 
Пойду к врачам и встану на колени: 
«Спасите мне любимую мою! 
Вы можете ли знать, 
товарищ доктор, 
зондирующий тайны бытия, 
какой она бывает к людям доброй, 
а если злой бывает — 
это я. 
Вы можете ли знать, 
товарищ доктор, 
какой она узнала в жизни ад, 
какой она узнала яд и деготь, 
а я — ей снова деготь, 
снова яд. 
Вы можете ли знать, 
товарищ доктор, 
что если есть во мне какой-то свет, 
то из ее души 
его я добыл 
и только беспросветность дал в ответ. 
В меня свой дух, 
в меня свое здоровье 
она переливала: 
«Не болей!» 
 
Возьмите до последней капли крови 
всю кровь мою 
и перелейте ей». 
Усталый, 
как на поле боя Тушин, 
мне доктор 
говорит 
с такой тоской: 
«Ей ничего не надо... 
Только нужен 
покой — 
вы понимаете? — 
покой!» 
Покой? 
Скажите, что это такое? 
Как по-латыни формула покоя? 
О, почему, 
предчувствиям не вняв, 
любимых сами в пропасть мы бросаем, 
а после так заботливо спасаем, 
когда лишь клочья платья на камнях?
СЕМЬЯ
 
 
И та, которую любил, 
измучена тобой 
и смотрит в страхе на тебя, 
как будто на врага, 
когда в репьях ночных безумств 
приходишь ты домой, 
дом оскверняя, где тебе 
не сделали вреда. 
И забивается твой пес 
в испуге под кровать, 
настолько пахнешь ты бедой 
для дома своего. 
Не подбегает утром сын 
тебя поцеловать — 
уже неведения нет 
в глазенках у него. 
Ты так старался отстоять 
свободочку свою 
от гнета собственной семьи. 
Добился наконец. 
Тот мещанин убогий, кто 
мещанством счел семью, 
 
кто, ставший мужем и отцом, 
не муж и не отец. 
Мысль о несчастное™ страшна. 
Приятна между тем. 
Подлинна сладенькая — так 
оправдывать вину: 
«Ах, я несчастный человек, 
не понятый никем...», 
А ты попробовал понять 
хотя б свою жену? 
Защита грубостью — позор, 
когда так беззащитен взор 
той, чью единственную жизнь 
посмел ты обокрасть, 
а покаяние — уют, 
где справочку дают, 
что ты покаялся, ты чист 
и можешь снова — в грязь. 
Но все же верит сын, что ты 
велик и всемогущ, 
и синева в его зрачках 
до зависти свежа. 
Ты головеночку его 
случайно не расплющь, 
когда ты хлопаешь дверьми, 
к свободе вновь спеша. 
Благослови, господь, семью — 
творения венец. 
На головеночках детей 
покоится земля. 
Святая троица земли — 
Ребенок, Мать, Отец, 
и человечество само 
не что-нибудь — семья. 
54 
 
Пора кончать весь этот бред, 
пока еще презренья нет 
к тебе ни в собственной жене, 
ни в шелесте сосны, 
пока сквозь ветви иногда 
в окно еще глядит звезда 
без отвращенья на тебя, 
а с жалостью сестры...
НО ПРЕЖДЕ, ЧЕМ...
 
 
Любимая, 
и это мы с тобой, 
измученные, будто бы недугом, 
такою долголетнею борьбой 
не с кем-то третьим лишним, 
а друг с другом? 
Но прежде, чем... 
Наш сын кричит во сне! 
расстаться.., 
Ветер дом вот-вот развалит! 
приди хотя бы раз в глаза ко мне, 
приди твоими прежними глазами. 
Но прежде, чем расстаться, как ты просишь, 
туда искать совета не ходи, 
где пустота, 
прикидываясь рощей, 
луну притворно нянчит на груди. 
Но прежде, чем расстаться, как ты просишь, 
услышь в ночи, как всхлипывает лед, 
и обернется прозеленью просинь, 
и прозелень в прозренье перейдет. 
Но прежде, чем... 
Как мы жестоко жили! 
 
Нас бы с тобой вдвоем по горло врыть! 
Когда мы научились быть чужими? 
Когда мы разучились говорить? 
В ответ: 
«Не называй меня любимой...» 
Мне поделом. 
Я заслужил. 
Я нем. 
Но всею нашей жизнью, 
гнутой, 
битой, 
тебя я заклинаю: 
прежде, чем... 
Ты смотришь на меня, 
как неживая, 
но я прошу, 
колени преклоня, 
уже любимой и не называя: 
«Мой старый друг, 
не покидай меня...»
* * *
 
 
Помню, помню — бог тому свидетель! — 
как я без тебя почти завыл, 
ну а как тебя впервые встретил, 
я забыл. Я многое забыл. 
 
Вздрогнул ли, как юноша, от жара, 
или по усталости лица 
холодком всезнайства пробежала 
тень предугадания конца? 
 
У забытых встреч на нас обида. 
Исчезают, не обременя 
Многое, что мной теперь забыто, 
мстительно забыло про меня. 
 
Ничему не говорю: «Воскресни!», 
но шепчу с последнею мольбой: 
«Как же нам с тобой расстаться, если 
мы еще не встретились с тобой?»
И далее
 

Комментарии

Мнение редакции может не совпадать с мнением автора.
Зарегистрирован Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор), Свидетельство о регистрации СМИ ЭЛ № ФС77 - 50878 от 14 августа 2012 года.
Редакция не несет ответственности за достоверность информации, содержащейся в рекламных объявлениях.